Почему подростки скучают по СССР, которого не видели: ответ нейронауки

Моему племяннику пятнадцать. Он родился в 2011-м, а на заставке телефона у него панелька в сумерках, снятая будто на VHS. В наушниках — sovietwave, синтезаторы про космос и Дворец пионеров. «Тогда всё было по-настоящему», говорит он. Тогда — это когда его родители ещё не познакомились.

Я сначала смеялся. Потом полез в исследования и перестал.

Тоска по прошлому, которого не было

У этого чувства есть имя. Писатель Джон Кёниг в «Словаре неясных печалей» назвал его анемойя — ностальгия по времени, в котором вы не жили. Слово выдуманное, но явление вполне настоящее, и подростки болеют им массово.

Посмотрите, что они смотрят. Ролики с пустыми торговыми центрами девяностых. Фото кнопочных телефонов с подписью «хочу туда». Советские мозаики на остановках, отреставрированные в TikTok с зерном и плёночным дрожанием.

Это не российская странность. Американские школьники тоскуют по восьмидесятым, которых не видели, японские — по эпохе Сёва. Меняется декорация, механизм один.

Что происходит в мозге в момент ностальгии

Ностальгию давно перестали считать болезнью тоскующих по дому солдат. Психологи Константин Седикидес и Тим Уилдшут из Саутгемптона два десятилетия изучают её как нормальную функцию психики. Их вывод: ностальгия повышает ощущение смысла, связи с людьми и снижает тревогу.

Нейровизуализация показывает, за счёт чего. Когда человек ностальгирует, одновременно активируются гиппокамп, отвечающий за память, и вентральный стриатум — часть дофаминовой системы вознаграждения. Проще говоря, ностальгия — это воспоминание, политое дофамином.

В одном известном эксперименте людей сажали в холодную комнату, и они начинали ностальгировать заметно чаще, чем в тёплой. Мозг буквально греется прошлым. Это встроенный обогреватель, который включается, когда снаружи неуютно.

Как мозг собирает псевдопрошлое

Здесь главный фокус. Память работает совсем не как видеозапись. Каждый раз, когда вы что-то вспоминаете, мозг пересобирает сцену заново из обрывков, и каждая пересборка немного её меняет. Психолог Дэниел Шактер называет это конструктивной памятью.

Причём та же сеть — гиппокамп плюс медиальная префронтальная кора — работает, когда вы воображаете будущее или чужую жизнь. Вспомнить и придумать для мозга близкие операции. Он мало различает, было это с вами или вы это видели в кино.

Поэтому подростку не нужен собственный опыт СССР. Материала хватает: бабушкины рассказы, «Ирония судьбы» под Новый год, фото из семейного альбома, музыка, ролики с отреставрированной Москвой 1985 года. Мозг склеивает из этого коллаж без плохих кадров.

В коллаже нет очередей за колбасой, страха перед начальством и умерших от нехватки лекарств. Не потому что подросток глуп. Просто дурные кадры никто не оцифровал и не положил в ленту, а алгоритм показывает только то, что уже понравилось другим.

Почему именно подростки

Подростковый мозг — идеальная среда для анемойи. Система вознаграждения работает на пике чувствительности, а префронтальная кора, которая должна её притормаживать, дозревает годам к двадцати пяти. Всё, что даёт дофамин, воспринимается ярче, чем в любом другом возрасте.

Второе — идентичность. В пятнадцать человек ещё не знает, кто он, и ностальгия даёт ощущение, что у него есть корни. Седикидес называет это непрерывностью себя во времени. Чужое прошлое годится для этого не хуже своего, а иногда и лучше, потому что его можно достроить как угодно.

Третье — среда. Лента обновляется каждые полторы секунды, оценки выставляют лайками, будущее выглядит как погода в новостях. На этом фоне мир, где телефон висел на стене и никто не ждал ответа мгновенно, кажется раем спокойствия.

Мне кажется, подростки тоскуют по медленности и определённости, а вовсе не по Брежневу. СССР здесь просто самая доступная картинка мира, где всё было решено за тебя и, значит, не страшно.

Когда ностальгия лечит

Философ Светлана Бойм в книге «Будущее ностальгии» разделила её на два типа. Рефлексирующая — когда вы смотрите на старое фото, грустите, забираете оттуда тепло и возвращаетесь в свою жизнь. Реставрирующая — когда хотите вернуть всё как было и объявляете настоящее ошибкой.

Первая работает как лекарство. Исследования показывают: короткий сеанс ностальгии повышает готовность помогать другим, снижает страх смерти и помогает тревожным людям почувствовать почву под ногами. Пять минут старой музыки в тяжёлый вечер — вполне рабочий приём, я сам им пользуюсь.

Подростку, который слушает sovietwave и от этого становится спокойнее, вреда нет. Он пользуется встроенным обогревателем по назначению.

Где начинается ловушка

Проблемы начинаются, когда обогреватель не выключается. По некоторым данным, у людей, склонных к руминации, ностальгия усиливает тоску вместо того, чтобы её снимать. Мозг раз за разом возвращается к картинке, которой нет, и каждое возвращение делает настоящее чуть более серым.

Я бы выделил четыре признака, что тоска стала ловушкой:

• Настоящее кажется хуже любого прошлого, включая то, которого вы не видели.
• Ностальгия заменяет действие: вместо «сделаю» — «раньше было бы проще».
• После сеанса тоска только нарастает.
• Готовый образ прошлого кто-то использует, чтобы вы голосовали или ненавидели.

Последний пункт самый неприятный. Реставрирующая ностальгия — любимый инструмент политиков любой страны, потому что дофаминовая картинка золотого века не требует доказательств. Мозг уже всё склеил и проверять не будет.

Отличить одно от другого просто. После здоровой ностальгии хочется позвонить бабушке или сделать что-то руками. После ловушки хочется, чтобы мир стал другим, а вы при этом остались на диване.

Подросток с панелькой на заставке тоскует не по стране. Он тоскует по себе — устойчивому, нужному, в тепле. Прошлое тут только декорация, и это, честно говоря, довольно трогательно.

А по какому времени, в котором вы не жили, тянет вас?